Пожалуйста подождите

Публикации

Вернуться к списку
16 Января 2013

Евангелие от Дон Кихота. "Библия глазами соцреалиста" Гелия Коржева. Газета Коммерсант

Перед тем как идти на выставку, не мешает пройтись по постоянной экспозиции Института русского реалистического искусства с погонными метрами соцреализма, не уместившегося в запасниках Третьяковки, Русского и других приличных музеев. Картины родной природы, образы советского труженика, портреты партийных деятелей и приближенных к ним мастеров искусств — полезно посмотреть на весь этот в основном однообразный, выхолощенный и никуда не стремящийся академизм, чтобы понять, насколько академик Гелий Коржев, несмотря на звания, посты, госпремии, ордена и даже депутатство в Верховном Совете СССР, выбивается из академических рядов. Что он, как ни нелепо это звучит, учитывая упомянутые звания, посты, госпремии, ордена и депутатство, нонконформист.  

Просто в юности и зрелости ему посчастливилось идейно совпадать с эпохой, так что написанные вскоре после хрущевских разоблачений культа личности и вполне в шестидесятническом духе романтизирующие ленинскую, очищенную от сталинизма революцию "Коммунисты" — это не ради Госпремии РСФСР, а по зову сердца. И ему не посчастливилось совпасть с эпохой в старости. На перестройку и "лихие девяностые" он откликнулся босховскими "Тюрликами", живописав мутации распадающегося советского общества языком старинных аллегорий, но так современно, что серию выставили в галерее "Риджина". От правительственных наград, которые настойчиво пытались всучить ему новые власти, демонстративно отказывался. В 1998-м мог писать работницу в алой косынке, гладящую угольным утюгом кумачовое полотнище. Этот "Новый лозунг" и два натюрморта 2000-х, один — с серпом и молотом, другой — со свалкой, в каковую превратился красный уголок, производят сильнейшее впечатление — особенно в залах музея банкира Ананьева. Как будто Коржев пытается убедить нас, что икона с серпом и молотом чудотворная и, хотя телевизор теперь регулярно показывает нам руководство КПРФ на пасхальных службах и крестовых ходах, способна повернуть время вспять, надо лишь достать прабабушкин угольный утюг и прогладить хорошенько завалявшееся в красном уголке знамя. Библейский цикл, над которым художник работал с середины 1980-х и до последних дней,— произведение тоже во многом коммунистическое, глубоко марксистское.  

Дизайном выставки занимались Юрий Аввакумов и Алена Кирцова, выстроившие для "Библии глазами соцреалиста" нечто вроде базилики, храма-периптера с серыми стенами, окруженного вместо колонн серыми же завесами: внутри "храма" помещены законченные композиции, снаружи — эскизы. Библейскую историю Коржев свел к двум главным моментам — к грехопадению и искуплению, к началу и концу: одна часть картин посвящена изгнанию Адама и Евы из рая, другая — страстям Христовым. Надо ли объяснять, что сюжеты трактованы, мягко говоря, неканонически, как сцены из какого-то жесткого и жестокого неореалистического фильма. Вот пожилой Адам тащит на руках свою немолодую обрюзгшую половину через пустыню, а вот они совсем старики — сидят под пожелтевшим, облетающим кленом, седовласые, в грубых шкурах, варят что-то в глиняном горшке, помешивая палкой. Это отчасти забавно: напоминает васнецовский "Каменный век" в Историческом музее, трактует жизнь и быт первобытных Адама и Евы по Энгельсу, в соответствии с "Происхождением семьи, частной собственности и государства". Но главным образом — невыразимо печально: старики-пенсионеры, голодные, холодные, изгнанные из советского, как им, верно, кажется, рая. Все спроецировано на себя — с себя, с друзей и домашних писались пророки, апостолы и Богоматерь с младенцем. Конечно, будущим пламенным революционером — ведь "первым коммунистом был Иисус Христос": композиция "Распятия" с крестом, распростертым на земле, которая наваливается на зрителя в знаменитой коржевской "опрокинутой" перспективе, выросла из "Егорки-летуна", тоже в известном смысле революционной темы.  

Больше всего здесь, однако, поражает, насколько эскизы в смысле живописи лучше законченных, а вернее сказать — замученных и безвоздушных холстов, как бы выгодно ни оттенял их жухлый колорит этот изумительно подобранный серый фон стен и занавесок. Поражает тем, как упорно Коржев наступает на те же — великого Александра Иванова с библейскими эскизами, которые оказываются непереводимы на язык исторической картины,— грабли. Тут понимаешь, что нонконформизм Гелия Коржева — не в готовности бороться за отжившую идеологию, а в готовности наподобие любимого его персонажа, Дон Кихота, сражаться за и одновременно с изжившей себя академической живописью. Что эта странная перспектива, эти кинематографические крупные планы с натурщиками, эти внедренные в "сюжетно-тематические полотна" натюрмортные постановки, этот аскетический антиколорит — безнадежные меры по реанимации трупа академической системы. Его ровесник и, видимо, единомышленник Эрнст Неизвестный делал то же самое — в скульптуре. В коржевские времена любили говорить о трагедии художника — вот трагедия честного, мыслящего человека: совпадать с эпохой и так катастрофически не совпасть с ее официальным художественным языком, ощущая его не столько фальшивость, сколько исчерпанность. 

Подробнее здесь



.